— Несомненно, здесь имеется мое досье, — сказал Гэхеген, — с расчетами и подсчетами моих ног, не говоря уже о рогах. Все размечено синим и красным — и уж наверняка с какими-нибудь черными пометками против моего имени. Но это возвращает меня к первоначальному предмету моего простодушного удивления. Вряд ли вы заметили то, что было особенного в ваших словах. Во всяком случае, я не вполне понимаю, что вы имеете в виду под «относительно красным карандашом»…

— Даже эту фразу приходится защищать, — заметил мистер Понд, слабо улыбаясь. — Вы, например, скажете, что мои пометки на этих гранках сделаны синим карандашом, — и все же… — Он держал карандаш, обратив его красным острием к собеседнику; выглядело это как забавный трюк, пока он не повернул его и не показал, что это один из тех карандашей, которые с одной стороны красные, с другой — синие. — Теперь представьте, что синяя часть карандаша у меня почти исписалась (а ведь опечатки, которые умудряются допускать в простом отчете о биметаллизме в Белуджистане, — просто невероятные), и вы скажете, что карандаш — относительно красный, хотя все еще как бы синий. Если же красная часть испишется, вы скажете, что он по большей части синий, хотя немного и красный.

— Ничего я такого не скажу! — воскликнул Гэхеген с внезапным нетерпением. — Я скажу, что и прежде сказал: у вас есть странное свойство — вы будто не замечаете того, что звучит поистине дико. Вы не можете узреть парадоксальности собственных замечаний. Вы не понимаете их сути.

— Суть моего замечания, — сказал мистер Понд с достоинством, — мне думается, достаточно ясного — в том, что люди весьма неточны в своих выражениях, как явствует из примера с буйволом.